Глава 6. Дни заточения
Зверин был в карцере. Здесь было темно и сыро. Дышалось тяжело. Парень понимал, что его ждёт «перо». Тьфу. Что за зековские выражения? Нож его ждёт. Вот и всё. Саблезубый одёрнул сам себя. Не стоит при всех раскладах уподобляться этим людям, которые здесь сидят. Нужно и в колонии попытаться остаться человеком. Однако перспективы были мало хорошими. Ведь в карцере не проведёшь весь срок, а при попадании обратно в барак, парню также вгонять заточку в тело, и он умрёт.
И дни в карцере потянулись. Сергей не знал точно, сколько времени он здесь провёл. Но давила такая атмосфера сильно.
В итоге парня вновь отправили в барак, но уже совсем другой. Находился он в другой части зоны. Перед парнем открыли дверь. Он вошёл внутрь. На него все смотрели с замиранием. И парень не понимал почему.
― Проходи в угловую часть, ― улыбнулся парню кто-то из зеков. ― Там всё уже подготовили для твоей встречи с Графом.
― Хорошо, ― кивнул Зверин и побрёл мимо шконок, на которых сидели тихо зеки и смотрели на Сергея.
― Смотри. И правда, Смилодон с нами.
― Он здесь.
― Смилодон в нашем бараке.
Зверин понимал, что его называют Смилодоном, но пока не понимал по какой причине. В глубине камеры в углу сидел местный «смотрящий». Очевидно, это и был Граф.
― Присаживайся, Сергей, ― предложил мужчина с сединами на висках. ― Теперь ты будешь здесь у нас. Потому что мы своих в обиду не даём. Да знал бы я, что ты к нам в зону едешь, я бы сразу тебя в наш барак определил.
― Да? ― недоверчиво произнёс Серёжа. ― И чем же я заслужил интерес вашей персоны?
― Сам не догадываешься?
― Пока что-то не очень.
― Да ты, Серёж, не быкуй и не переживай, ― улыбнулся мужчина. ― В зоне я самый старший. Без моего ведома тебя никто не тронет. А то, что дал сдачи, это молодец. Похвально.
― Ну не я начал ту заваруху, ― объяснил парень.
― Да я уже всё в курсе. Повторяю, здесь тебе рады. Мы знаем, что произошло в твоей прошлой жизни, ― продолжил Граф.
― О чём вы говорите? ― не мог понять Серёжа.
― На Западе тебя назвали Саблезубым, но здесь твоё новое имя будет Смилодон. Это самый мощный и опасный хищник из кошачьих.
― Я изучал историю животных прошлого, ― улыбнулся Серёжа. ― Саблезубые кошки мои любимые животные.
― Тем более. Мы здесь все любим футбол. Уважаем наших футболистов, ну а ты венец всего российского футбола. Ты сумел добраться до таких вершин, которые многим и не снились.
― Это уже в прошлом, ― поник Серёжа.
― Ты с нами, и мы тебя поддержим, Сергей. Меня зовут Андрей Анатольевич. Я объясню тебе всё, что здесь есть. Твой срок будет идти максимально комфортно.
Началось всё с чифира. Уровень ритуальности этого действа сравним лишь с ритуальностью японской чайной церемонии ― при полном, так сказать, антагонизме. Если нет электричества (в лесу), то берется стандартная эмалированная кружка, покрытая внутри черной чайной окалиной; наливается вода и кипятится ― на головешках костра. На триста граммов воды насыпается чуть больше половины пятидесятиграммовой пачки чая (обязательно листового). Осевший чай поднимается еще одним нагреванием и накрывается для настоя самодельной крышкой. Если чая в достатке, то «поднимать» его не обязательно, достаточно запарить ― но более длительное время. Поднявшийся чайный лист постепенно оседает; после запарки и усадки листа чай переливается в посуду для питья ― особый шик представляет хорошая фарфоровая чашечка, но сгодится и стакан, и просто стеклянная баночка. Из чашки напиток переливается обратно в кружку (это называется «оженить»), затем ― снова в чашку. Напиток готов к употреблению.
Приглашение чифирнуть ― одно из первых по значению для любого зека. Оно говорит об уважении, о приобщении зека к некоему братству, кругу. «Козла» никто не позовет «на пару глотков», подозрительного или глупого ― тоже.
Чифир после заварки ― почти тягучая черная жидкость. Пьют его горячим, пуская чашечку или баночку по кругу, делают по два или три глотка (в зависимости от обычая зоны). После первых глотков оценивается крепость и вкус, убойность и температура. Если чифир слаб ― скажут: «Да это „Байкал“!» Если заваривал чифир «шестерка», то могут обругать и даже дать по морде; если же сам владелец чая ― то тактично промолчат.
После чифира начинается неспешный разговор о том о сем ― в основном о делах «свободного мира» (семьи, женщины, политика, блатные новости). А закончится все анекдотами или длинным приколом. Обязательный элемент чифиропития ― табачок, сигаретка, хотя сразу после нескольких глотков и пары затяжек к горлу подступает неодолимая тошнота. Поэтому сведущие зеки закуривают лишь после того, как чифир приживется в организме и по телу пробегут приятные мурашки. Утренний чифир откроет глаза любому уставшему зеку.
Из кружки выдавлены последние капли настоя, остались «вторяки», «нефеля» ― вываренный чайный лист. Они не выбрасываются, а используются при второй заварке, окрашивая воду для чифира. Или завариваются сами по себе ― для обычного чаепития, «купеческого», с «грохотульками» или «помазухой».
Если есть электричество, то чифир заваривается с помощью «машины» самодельного электронагревателя, сделанного из двух изолированных друг от друга металлических пластин. В тюрьме ― сжигают скрученное особым образом вафельное полотенце, бумагу и т. д.
Особый шик ― соленая рыбка к чифиру (по-колымски) ― вяленая или любая другая. Японца хватил бы инфаркт…
Чифир ― напиток номер один в тюрьме и зоне. Водку достают редко, пьют ее единицы ― это напиток агрессивный и, честно говоря, в зоне неуместный.
Зверин обосновался на зоне. Граф ему помогал, как и другие обожатели футбола. Однажды Граф и Смилодон чифирили вдвоём. Завязался у них разговор.
― Серёж, ты ещё помнишь, что ты спортсмен? ― поинтересовался Граф.
― Бывший спортсмен, Андрей Анатольевич. Бывший уже теперь, ― вздохнул Сергей, делая пару глотков бодрящего напитка.
― Понимаешь, крайне тяжело в тюрьме заставить себя думать о здоровье. Такой, кажется, облом произошел, что оно будто бы уже и не нужно. И все-таки надо взять себя в руки и понять: какой бы срок тебе ни грозил, жизнь не кончается, жить надо и в тюрьме. Рано или поздно, но все кончается. Не исключены пересмотр твоего дела, изменения в законодательстве и режиме, амнистия, наконец. И совсем не равнозначно жить дотлевающим угольком или быть здоровым физически и духовно. Жили же люди в монастырях, жили полноценной жизнью без всяких плотских удовольствий, и лучше, чем миллионы людей на воле. Естественно, если философски к этому подходить, то надо подумать и о своем здоровье.
― Если философски, то я с вами согласен, ― усмехнулся парень.
― Сохранить его, казалось бы, легче, чем на воле, потому что нет многих соблазнов ― наркотиков, водки; образ жизни размеренный ― вовремя завтрак, вовремя обед, вовремя сон, если в тюрьме режим соблюдается. В то же время сохранить здоровье очень тяжело. Помещения тесные, народу много, дышать нечем ― прокурено все. Мне удавалось, правда, я довольно долго в одиночках просидел, поддерживать спартанский образ жизни. По мне пусть лучше будет холодно, но воздух свежий, чем накурено, но тепло. Я усиленно занимался йогой ― тем более, что такие занятия доставляют там больше удовольствия, чем на воле.
В камере может быть от пяти до сотни человек. Воздух спертый, насыщенный углекислотой и испарениями, особенно в жару. Сердце и легкие напряжены до предела, постоянно ― кислородное голодание, часты заболевания дыхательных путей, одышка, сонливость, головокружения, апатия, эмоциональная неустойчивость.
Казалось бы, лежи, если разрешают, на койке, отдыхай, набирайся сил. Вон Илья Муромец тридцать лет и три года на полатях лежал. Ан нет. Мышечная работа относится к физиологически важным элементам нормальной жизнедеятельности, оказывает влияние на костно-суставный аппарат, кровообращение, дыхание, обмен веществ… Короче ― на все функции тела. Поэтому максимально надо использовать прогулку: бегать, прыгать, зарядку делать, вообще больше двигаться ― не мешая, конечно, другим людям. Конечно, в камере, если она прокурена, от таких занятий лучше воздержаться.
― Вы так говорите, Андрей Анатольевич, ― улыбнулся Серёжа. ― Нет уголовных словечек, умные размеренные мысли. Кем же вы были до того, как попасть сюда?
― Как-нибудь расскажу, Сергей. Жизнь потрепала меня, но я и здесь остаюсь человеком, чего и тебе желаю, ― ответил мужчина. ― Главное не падать духом и здоровье беречь. У нас, например, были курящие, и мы договаривались, что по утрам они будут курить в форточку, пока другие зарядку делают, или вообще первый час не курить. Конечно, надо обязательно выходить на прогулку. Есть камеры, которые вообще не выходят ― особенно это бывает трудно сделать зимой. Порядок ведь такой: вывели тебя, и раньше положенного времени, часа, например, обратно не пустят, даже если холодно и ты замерзнешь. Бегать надо больше.
Я зимой в прогулочном дворике по снегу босиком бегал, сначала потихонечку, потом больше ― очень хорошая процедура. Брал с собой полотенце, надевал теплые шерстяные носки. Сначала просто стоял на снегу недолго, потом бегать начал. Хорошо босиком даже летом ходить, если камера не против. А на прогулочном дворике всем можно босиком ходить.
Постоянен, как ты заметил, в камере искусственный свет. Окно обычно заделано почти наглухо: «жалюзи», «баяны», «намордники», «зонты»… Как только не называют арестанты все эти конструкции, над изобретением которых работают ведомственные ученые. Зрение от камерного освещения садится крепко. Непонятно: где лучше устроиться. Наверху светлее, но постоянный свет лампы приводит к воспалению слизистой оболочки глаз. На нижних шконках глаза «садятся» от постоянного напряжения. Здесь помогает такая хорошая процедура: если болят глаза ― опускать их в воду.
― Ух, ты, ― удивился Саблезубый. ― Не думал, что так можно помочь зрению.
― Вылечился я в лагере и от хронического тонзиллита с помощью тщательных утренних водных процедур, растительного масла и при помощи «позы льва». Эффект почувствовал уже к исходу первого месяца. Даже насморк у меня редко бывал.
Несколько раз в день рекомендуется полоскать горло водой, можно даже сырой, потом ― процедура с маслом, «поза льва» ― утром, натощак. Во всех этих процедурах важнее всего регулярность. Она в тюрьме дается проще, чем на воле ― там все время некогда.
― Ага, ― улыбнулся Сергей, делая глоток чифира. ― Главное, чтобы кто-нибудь из проснувшихся это первым не увидел. Иначе шок будет.
Двое рассмеялись.
― Знаешь, в отличие от воли, жизнь в тюрьме до предела однообразна, размеренна. И чтобы все эти занятия не добавляли серости, старайся, с помощью физических нагрузок делать один день непохожим на другой. В понедельник, например, делай нагрузку побольше, после бани ― вообще никакой.
О режиме дня тоже не надо забывать. Некоторые по ночам разговаривают, играют, читают, а днем отсыпаются. Ничего хуже придумать нельзя ― человек буквально на глазах от такого режима рассыпается.
Еще одна тонкая тема. Тюрьма, особенно в не очень большой камере, а тем более в одиночке, пробуждает порой необычные возможности человека. В тихие часы ты особенно хорошо представляешь себе дом, и все, что в нем происходит, родных, близких. И тогда у тебя появляется возможность предвидения. У меня, например, она была, и тому есть свидетели. Однажды я очень живо представил, как один мой знакомый разрубил себе ногу ― это и в самом деле произошло в тот самый момент, как потом выяснилось. Я таким же образом чувствовал на расстоянии и некоторые вполне конкретные вещи, которые происходили у меня дома ― и они тоже потом подтверждались. И, на мой взгляд, я смог кое-какие неприятные и даже страшные для своих родных вещи предотвратить.
― Да ну? ― Смилодон подозрительно посмотрел на собеседника.
― В конце концов, в такую возможность можно даже не верить. Но само такое настроение ― это ниточка, которая связывает тебя с этим светом. Думаю, такая способность дана каждому. А если каждому, то обнаружить ее в себе можно при помощи тренировки. И если человек в такие попытки будет погружаться, то пусть он даже не сможет добиться чего-то значительного… Чем еще можно поддержать себя в тюрьме?
Предположим, сегодня десятое апреля. Попытайся вспомнить, что ты делал десятого апреля в прошлом году, в позапрошлом, три года назад и так далее. Все это возвращает тебя в покинутый мир.
Почему это важно? По мере того, как ты погружаешься в тюремный мир, вольный становится для тебя все менее актуален, а его тоже терять нельзя.
― А я вот слышал, будто сейчас на зонах едят лучше, чем на воле. В других ― что зеки от голода умирают. Это правда?
― Наверно, имеются в виду разные зоны. А они, повторюсь, могут отличаться одна от другой как Китай от США. К тому же в последнее время многое изменилось и в тюрьме, и на воле. С одной стороны, сейчас применять, как прежде, пытки голодом опасно: зоны, а особенно крытые тюрьмы, и так раскалены тем обстоятельством, что возникшие несколько лет назад надежды не сбываются. Да и пресса сегодня хоть какой-то доступ к зекам имеет. Легче все-таки пайку зекам выдать, чем бунты потом подавлять. И кое-где эта пайка, действительно, более питательна, чем рацион вольного человека. Но на воле другие надежды и другое ощущение голода, чем на зоне.
Кормят на зонах черт-те чем. Не меньше половины всех казенных продуктов по дороге к столу разворовывают. Воруют все, кому не лень. Чувство голода у «среднего» зека постоянно, ложится спать и просыпается он с одной мыслью ― о еде. Это у «среднего» зека, а ведь зеки бывают и двадцати лет от роду, и шестидесяти, могут весить и пятьдесят килограммов, и сто. Молодым и крупным людям больше еды требуется ― но это в расчет не берется. А доходяг, о которых Солженицын писал, и сейчас на зонах встретить можно ― роются, опухшие от голода, в своих помойках. На тех же зонах можно встретить и зеков, которые штангой балуются, «солнышко» на турнике крутят. Зеки ведь тоже разные бывают ― не только зоны.
Смерти от голода случаются. Обычно они бывают на тех зонах, где очень тяжелая работа. Люди страдают дистрофией, весят по тридцать-сорок килограммов. Умирают от голода и на тех зонах, где царит беспредел. Где-то кормежка может быть еще хуже, чем в таких местах, но люди чувствуют себя нормально, по крайней мере, от голода никто там не умирает.
― А если зек ― инвалид, больной? Пользуются они какими-нибудь льготами?
― Официально, конечно, пользуются. Так же, как и ты, и я, и все, согласно Конституции. Но вся лагерная медицина ― в подчинении у «хозяина». А поскольку он в первую очередь борется за производственные показатели, то дает указания поменьше освобождать от работы.
Получить на зоне инвалидность ― дело неимоверно трудное. Человек с первой группой инвалидности, попав в лагерь, может быть переквалифицирован в инвалида второй или третьей группы. Что же касается требований к инвалидам, то тут лагерная медицина тоже пощады не дает: инвалид первой группы должен работать сорок два часа в неделю, за отказ от работы или за невыполнение нормы он может быть наказан. Вот если он болен туберкулезом открытой формы, и при этом признан инвалидом первой группы, тогда ему разрешат работать четыре часа в день и шесть дней в неделю. Серьезные туберкулезники получают диету, при помещении в ШИЗО или карцер им должны давать одеяло. Конечно, их обязаны лечить, но по-настоящему на зонах никого не лечат. В крайнем случае, отправят на «больничку» ― специальный лагерь для больных из колоний всех режимов ― там не работают.
― А вот в каких случаях стоит объявлять голодовку? ― поинтересовался Сергей.
― Голодовка ― это самое крайнее средство сопротивления. Если все кругом начинают по любому поводу объявлять голодовки, они тем самым лишают последней защиты того человека, который действительно находится в очень тяжелом положении. К сожалению, сейчас на зонах часто происходит именно так.
Что такое, по правильным понятиям, голодовка? Это средство, при помощи которого ты отстаиваешь то, что для тебя дороже жизни. Если ты снимаешь голодовку, так ничего и не добившись, то ты делаешь хуже и себе, и всем остальным. Поэтому объявлять голодовку можно только в том случае, если ты твердо собираешься идти до конца, что бы с тобой ни делали. В противном случае ни на какие уступки не стоит и рассчитывать ― никого ты такой голодовкой не испугаешь.
Перед тем, как объявлять голодовку, надо использовать все другие средства отстаивания своих прав: написать заявление ― одному или вместе со всеми остальными, в крайнем случае ― объявить забастовку.
С забастовками, кстати, тоже надо быть поосторожнее. В последнее время их тоже стали объявлять слишком часто. Самое худшее, чем забастовка может кончиться, это «бунт». Бунт в кавычках, потому что на самом-то деле очень часто никто и не собирался превращать забастовку в бунт, но администрация, которая не знает, как поступать в таких случаях, устраивает провокации. Устраивает для того, чтобы сделать ситуацию понятной ― той, на поведение в которой у нее есть инструкции. В результате мужики тихо-мирно бастуют, а в это время козлы поджигают какую-нибудь столярку ― формальный признак бунта налицо, администрация вводит в зону войска.
― А если всё-таки случился бунт, то как его подавляют?
― Очень жестоко, исключительно жестоко ― все равно, настоящий это бунт или спровоцированный. Тут обе стороны средств не выбирают, так что убить запросто могут.
― Что ждет тех, кто останется жив?
― Если не докажут, что ты принимал участие, то ничего не будет. Если докажут ― добавят срок. Это все касается законных мер. А в обход закона может достаться и тем, кто участия в бунте не принимал ― им могут устроить профилактический мордобой. Для этого иногда и повода не надо. Называется такая экзекуция «маски-шоу». В зону или в камеру врывается спецназ в черных масках и начинает бить и крушить все, что под руку попадется. Если прокуратура все же заинтересуется «случаем необоснованного насилия», результаты ее расследования как правило, бывают одни и те же: «пресекались беспорядки, о подготовке которых стало известно по оперативным данным». Или «проводились плановые учебно-тренировочные мероприятия, случаев нарушений законности не выявлено».
― Одуреть какой беспредел, ― покачал головой Зверин. ― Не ожидал я такого.
― А где у нас в стране не беспредел?
― Полностью согласен.
― «Маски-шоу» появились сразу же, как только пресса и правозащитники гласно заговорили о «Белых лебедях», то есть о незаконных тюрьмах, специально созданных для подавления «отрицаловки». Еще это ― ответ на закон от 12 июня 1992 года. Закон этот несколько смягчил режим содержания, а также сделал невозможным прежние способы подавления заключенных. Например, он не разрешает выгонять их с граблями на «запретку».
― Мне говорили, что попытка самоубийства считается нарушением лагерного режима.
― Да, ― утвердительно кивнул Граф. ― Тех, кого сумеют откачать, сажают в ШИЗО и лишают права на досрочное освобождение.
― А как вы сами считаете, имеет человек право на самоубийство? Я читал где-то о такой истории. В немецком концлагере охранник дал заключенному-поляку веревку и сказал: «Вот тебе полчаса, если за это время не повесишься сам ― умрешь под пыткой». Поляк повесился. Смысл этого убийства, насколько я понял, был таким: не просто убить человека, но заставить его уничтожить свою душу. Ведь убийц церковь прощает, а самоубийц ― нет.
― Я скажу тебе так, Смилодон. Когда в 1237 году Батый брал приступом Рязань, Евпраксия, жена уже убитого рязанского князя, взяла на руки маленького сына и выбросилась вместе с ним из терема. И погибла вместе с сыном. Потом Евпраксия была причислена к лику святых. Так что церковь, как видишь, ее простила. А на чьей стороне Бог в том концлагере был ― решай сам. Это к вопросу о прощении самоубийц. Что касается меня, то на основании своего лагерного опыта я считаю, что бывают в жизни человека ситуации, когда он имеет право добровольно уйти из жизни.
― Это правда, что зеки иногда боятся воли?
― Боятся выходить на волю ― так точнее, ― поправил собеседника «смотрящий». ― Сам посуди: прожил человек несколько лет в совершенно другом мире. На зоне ведь и время по-другому идет, и силы, которые там на человека давят, гораздо сильнее, чем на воле, если, конечно, на воле в это время не идет война. Но и тогда зона остается миром, совершенно не похожим на мир воли. Зона очень сильно меняет человека. По наблюдениям психологов, человек, проведший на зоне более трех лет, к нормальной жизни, как правило, уже не возвращается. Он так и будет до конца жизни смотреть на все и на всех глазами зека. В этом состоянии находятся после зоны все без исключения, пусть потом кому-то и удастся освободиться до конца.
Зверин опустил глаза, представив себя через восемь лет. Перспектива парня не радовала. В принципе он знал, что уже не будет таким как прежде, но эти слова Графа, вновь напомнили о том, что жизнь его круто изменилась.
― На воле, например, матерятся на каждом шагу, ― продолжил Андрей Анатольевич. ― А у зека уже рефлекс выработался: в ответ на оскорбление драться насмерть. И пусть цена этому оскорблению на воле совсем другая, чем на зоне, со своими рефлексами справиться не так-то просто. А у него они все искажены до неузнаваемости. Это проблема психологическая.
Если на воле зека никто не ждет, она для него опасна в первое время и по другим причинам. Прописка, поиск работы ― это и обычного человека с ума свести может. А для больного, каким является только что освободившийся человек, эти проблемы сложнее вдесятеро. Некоторые ведь вообще предпочитают не обивать после зоны пороги, а жить на случайные заработки и где придется ― до следующего срока. У нас большая часть рецидивистов, отловом которых гордится милиция, ― именно эти люди, многократно судимые за то, что на воле они никому не нужны.
― Предположим, ты выходишь из тюрьмы и видишь, что к ней тащат очередного арестанта. Этот человек ― твой брат. Первоходочник. Времени, чтобы переговорить, у вас в обрез ― пока ворота не откроют. Что вы ему скажете?
― Хе-хе. Ты прям журналист, Серёга, ― усмехнулся мужчина. ― Ну а если серьёзно оказаться в такой ситуации… Сказал бы так. Ничто на свете случайно не происходит, каждому человеку приходится однажды расплачиваться за то, что он от жизни получил. Есть пословица: дает Бог крест, даст и силы его нести. Чувствуешь вину ― покайся. Не чувствуешь вину ― считай, что сидишь за другого. Когда-нибудь это тебе зачтется.
Бояться в тюрьме не надо никого и ничего. Не бойся тюремщиков. Как бы они тебя ни пугали, но если видишь, что кому-то надо помочь, а при этом можно погореть ― помогай, гори. Ничего страшного в их карцерах нет. Страшно принудительное общение, а в карцерах от него отдыхают. Убить и покалечить тебя сотрудники этих заведений сами боятся.
Не бойся других арестантов. Очень часто они «гонят жуть», то есть запугивают ― но не больше того.
Будь очень сдержан в общении. Не лезь ни в какие кентовки и группировки, как бы голодно и холодно ни было. И только найдя близкого человека, потихоньку сходись с ним.
Не ищи легкой жизни. Не бойся смерти ― это всего лишь возвращение в небытие, из которого нас, тоже не по нашей воле, извлекли. Вот и все.
― Отличная беседа получилась, ― улыбнулся Смилодон.
― Полностью согласен.
Наступил и Новый 2011 год. Зеки встретили его не особо жарко, отпраздновав все по-разному. Срок продолжал тянуться. Зима была холодной и суровой, настоящей, русской.
Зеки с барака Графа валили лес. Метровый снег был не помехой для этого. Смилодон и Граф работали как все. Подходило время обеда, когда Сергей и Андрей Анатольевич получили сообщение о прибытии машины с обедом. Зеков кормили прямо в лесу. Сюда подъезжал фургон с едой и посудой. Зеки усаживались прямо на пеньки срубленных уже деревьев и обедали.
Зверин и Граф отправились раньше остальных к фургону.
― Пойдём, Серёж, ― махнул рукой Андрей Анатольевич. ― Мы сейчас с тобой быстренько разольём супчик ребятам. Чтобы не ждать долго нам всем. Мороз сильный ― народ голодный.
― Это уж точно, ― улыбнулся Саблезубый, потерев холодные ладони. ― Сейчас бы горячего супку я бы не отказался съесть.
― Ну, здесь недалеко нам идти, ― сообщил Граф. ― Метров сто до машины с обедом.
― А почему нас не конвоируют? ― огляделся по сторонам Смилодон. ― Где люди с автоматами?
― Ну, Серёж, зачем нас конвоировать?
― Блин… ― усмехнулся Зверин. ― Мы же заключённые, Андрей Анатольевич. А вдруг мы сейчас лесом сбежим.
― Ну, сбежим мы и замёрзнем в снегах. Это же Сибирь. Тайга сплошная. Непроходимые леса. Да и при этом я здесь пользуюсь авторитетом. Мне уже доверяют.
― Ну а я убегу от вас? ― улыбнулся Сергей, продолжая шагать по мягкому и глубокому снегу. ― Я ведь неплохо бегал… в своё время.
― Бегал ты отлично, но я доверяю тебе, поэтому и солдаты, и офицеры доверяют тебя мне.
― Понимаю.
Двое шли навстречу пятерым зекам.
― А это ещё кто? ― нахмурился Граф.
― Зеки из соседнего барака, ― узнал своих первых здесь соседей Саблезубый.
― Вижу. Только что они здесь делают интересно.
Двое приблизились к пятерым.
― Приветствую тебя, Андрей Анатолич, ― слегка кивнул «смотрящий» соседнего барака.
― Здравствуй, здравствуй, Игорь Евгеньевич, ― насторожился Граф. ― Какими судьбами ты здесь с товарищами оказался?
― Да базар есть, Андрей Анатолич, ― сказал оппонент. ― Мы пришли за твоим молодым талантом.
― За Сергеем? ― поднял брови Граф. ― Зачем он вам?
Смилодон стоял тихо, окидывая взглядом окруживших их зеков, но подавать голос не решился.
― Мы хотим с ним разобраться. Обидел он нас.
― Но вы же сами решили с ним силами помериться, ― припомнил Андрей Анатольевич. ― Всем известно, что парень вас превзошёл.
― Он обидел нас. Ему следует ответить, ― зло процедил лысый, который стоял справа.
― Ну, мой друг, это не тебе решать, ― сверкнул глазами Граф. ― Сергей находится под моей защитой. Так что мы забудем об этом разговоре и отправимся каждый по своим делам.
― Боюсь, что нет, Андрей, ― вздохнул Игорь Евгеньевич, преграждая путь двинувшимся вперёд мужчинам.
― Ты забываешься, «смотрящий», ― оскалился Андрей Анатольевич. ― Сиди и гляди в своём бараке, но не лезь к другим.
― Андрюха, ― Игорь опустил глаза и прошептал. ― Отдай нам его и иди дальше. Мы к тебе не имеем предъяв.
― Я не могу этого сделать, ― твёрдо ответил Граф. ― Ты же это знаешь.
― Я не хочу, чтобы и ты пострадал в этой ситуации. Прошу тебя, уходи один.
― Нет, Игорёк. Не в моих это правилах.
Тут мужчины по знаку Игоря Евгеньевича достали заточки. Схватка была неизбежна. Пятеро бросились на безоружных соперников. Граф тут же снёс с ног Игоря и ответил другому нападавшему. Зверин же взял на себя остальных. Удары сыпались градом. Двигаться было очень неудобно: под ногами снег, на теле тяжёлые ватники. Зверин чувствовал, как заточки несколько раз достигли его рук и ног. Главное было не дать себя ранить смертельно. Андрей Анатольевич отправил в нокаут двоих. Удар у мужчины был могучий. Но сзади подоспел Игорь и несколько раз пырнул мужчину в спину.
― Андре-ей!! ― Зверин отскочил от наступающего лысого и бросился на «смотрящего», который убивал Графа.
Двое рухнули в снег. Зверин пальцами схватил за горло Игоря Евгеньевича и стал ломать ему кадык. Тут сзади подоспел лысый, который улыбался. Он схватил Зверина и отшвырнул в сторону. Серёжа вскочил и сцепился с лысым. Парень выхватил заточку, уведя руку нападавшего на болевой. Теперь оружие было в руке Смилодона. Он резко атаковал и вогнал лезвие металла в грудь Лысого. Тот гаркнул, а из его рта вырвалась кровь. Сзади бросился Игорь. Зверин резким движением вырвал заточку из тела лысого под углом, тем самым нанося ещё более опасную рану и отразил удар «смотрящего». Поединок продолжался совсем недолго. Зверин выбил ногой заточку Игоря Евгеньевича, скрутил тому руку и вонзил заточку прямо в горло мужчины, а затем ещё раз и ещё. Парень просто озверел. Он выдернул оружие из шеи мужчины. Кровь брызнула прямо на лицо парня. Страшный и ненавистный оскал и звериный взгляд проводил Игоря в падении в никуда, в вечность.
Повисла тишина. Смилодон приходил в себя, чувствуя, как тяжёло ему дышать. Потом появилось осознания того, что произошло. Саблезубый обернулся. Граф лежал в снегу, истекая кровью и тяжело дыша.
― Я вам сейчас помогу подняться.
― Нет, Серёжа. Мне уже не помочь. Я уже не поднимусь.
― Не говорите ерунды, ― Зверин чувствовал, как пелена слёз застилает ему глаза.
― Ты честный и добрый человек, Смилодон. Ты здесь совсем чужой. Тебе здесь не место. Твой путь совсем в другом. Жаль, что судьба отправила тебя сюда, сломав жизнь.
― Вы тоже должны быть на воле. Не знаю, как вышло, что вы попали сюда.
Издалека уже слышались голоса.
― Не бойся ничего. Наши тебя не тронут. Только дай мне заточку, ― попросил Андрей Анатольевич.
― Зачем? ― не понимал парень.
― Давай.
Граф выхватил оружие из руки Саблезубого.
― Не нужно тебе прибавление к сроку за двойное убийство. Зачем? А мне всё равно уже, что на себя взять.
― Это несправедливо, ― слёзы капнули на холодный кровавый снег. ― Вы ведь ни в чём не виноваты.
― Серёжа, запомни. Справедливости нет в этом мире.
Взгляд Графа застыл. Андрей Анатольевич затих. Всё было кончено.
