Глава 7. Навстречу переменам
Екатерина держала дочку на руках, стоя на балконе, где гулял приятный и тёплый августовский ветерок. Малышка с интересом рассматривала огромный для себя мир вокруг, крепко держась за шею матери. Ей было так интересно, ведь всё было новым. Это было её первое лето в жизни. И сейчас оно начинало подходить к концу. Вот и листья на деревьях стали терять свою яркость зелени, но на смену этому яркому цвету приходил жёлтый, не менее красивый.
Начинался прекрасный день воскресенья. Из приёмника доносились знаменитые мелодии Запада. Муж ещё спал. Пускай выспится, думала Екатерина. В последние несколько недель он постоянно пропадал на службе, приходил поздно, уходил рано. И толком ничего не рассказывал, но по телевизору освещали события. Ситуация в стране накалялась. Власти не могли поделить страну между собой.
Но для Кати эти события всегда меркли, оставались где-то позади. Всё её время было посвящено маленькой Марине, которая радовала девушку. Ребёнок был для неё всем, как и муж.
Затем в районе двенадцати дня Виктор проснулся. Трое позавтракали и было решено хоть редкий выходной посвятить друг другу и малышке. В итоге договорились отправиться в парк и провести время на свежем воздухе. Конечно же, мысли Зарубина не покидала ситуация, которая творилась в верхних эшелонах власти. В последние дни она накалялась с каждым часом.
Виктор, Екатерина с маленькой Мариной на руках вышли в подъезд. Отец вытащил коляску и захлопнул входную дверь. Лифт повёз их вниз, а в этот момент в квартире стал разрываться телефон. Позвони он чуть раньше, то застал бы семью ещё дома, и Зарубин был бы вызван на службу в связи с событиями в Москве. Но этого не произошло, что давало отсрочку и несколько часов парню в семье, когда, казалось, все проблемы ушли на второй план, а самым важным стали жена и дочка. Такие часы бесценны.
Муж с женой и ребёнком гуляли по парку. Они съели по мороженому, посидели на лавочке, пообщались и посмеялись.
Моросил лёгкий летний дождь. Летний дождь, который начался сегодня рано. Казалось, что он может омыть раны, что были в душе Зарубина. Но он старался быть счастливым со своей семьёй.
С течением времени Зарубин стал ловить себя на мысли, что было бы неплохо поскорее бы вернуться домой. Внутреннее чутьё подсказывало ему, что он пропускает что-то важное, что-то, что в данные часы определяет будущее его семьи и страны в целом. Затем он поругал себя, посмотрев на Екатерину и маленькую Марину у жены на руках. Что он может пропускать такого, что важнее его любимых девочек? Виктор выругался про себя, укоряя за такие мысли, и взял Марину на руки, прижав к себе. Вот оно счастье: маленькое и улыбчивое.
Но прошло ещё какое-то время, и Зарубин вновь отдёрнул себя, когда осознал, что давно молчит, раздумывая о возможных действиях наверху. И как ему быть во всей этой ситуации.
Наконец, было решено отправиться домой, потому что Марина, кажется, хотела кушать, да и её родители были не против перекусить.
Екатерина стала готовить ужин, а Виктор только успел помыть руки, когда раздался телефонный звонок. Он снял трубку:
― Алло?
― Витя, здравствуй, ― послышался голос Фролова. ― Это Женя.
― Привет, Женёк, ― сказал Виктор. ― Что-то случилось?
― Слушай, где ты был всё это время? Я уже несколько часов не могу тебе дозвониться, ― сообщил другу Евгений.
― Да гулял с семьёй в парке, ― объяснил Зарубин. ― У меня сегодня в кои-то веки выходной выдался. А что стряслось?
― Да за день много что случилось, но это не телефонный разговор, ― сказал Евгений. ― Давай лучше где-нибудь встретимся и всё обсудим.
― Чёрт, Жень, а это не терпит до завтра? ― поинтересовался Виктор, заглядывая в кухню, где Екатерина разогревала ужин. ― Мы только пришли с прогулки.
― Боюсь, что нет, Вить, ― вздохнул Фролов. ― И по телефону это не обсудить.
Евгений сделал ударение на слово «это».
― Ладно, ― вздохнул с досадой Виктор, но уже понимал, что события начали принимать острый характер, раз друг просит встретиться так скоро. ― Давай через полчаса в нашем кафе.
― Договорились.
Виктор положил трубку и посмотрел на кухню. Он встретился с вопросительным взглядом жены, но Катя, кажется, уже всё поняла и расстроилась.
― Я не могу не пойти, ― виновато сказал Виктор. ― Что-то происходит. Что-то, что прямо сейчас определяет наше будущее. И я должен выяснить что это. Ведь я могу тоже повлиять на него.
― Будь осторожен, ― лёгкая улыбка коснулась губ Екатерины.
Евгений Фролов уже сидел за свободным столиком в кафе. Он нервно перебирал в руках салфетку, собирая из неё незамысловатые фигуры. Напротив неожиданно присел Виктор.
― Здорова, ― сказал он.
― О! Как ты резво.
Мужчины пожали друг другу руки.
― Ну, рассказывай, что стряслось такого, что до утра это не могло ждать, ― попросил Виктор.
― Много чего стряслось, Вить, ― сказал Фролов негромко. Он подался чуть вперёд. ― Назревает что-то.
― Так что сегодня было? ― Виктор увидел в глазах друга опасность и тревогу.
― Наш министр обороны Язов ещё в восемь часов утра провёл совещание в Министерстве обороны, ― начал рассказывать Евгений. ― Калинину был отдан приказ о подготовке ввода войск и танков в Москву.
― Охренеть, ― высказался Витя.
― Вот именно. После, где-то в одиннадцать Крючков проводил совещание с нашим руководством. На нём было решено установить слежку за людьми количеством почти семьдесят человек, которые, по нашим данным, являются лидерами этих чёртовых демократов. Наши агенты вылетели в Латвию, Литву и Эстонию. Они ждут приказа об аресте этих людей.
― Ни хрена себе.
― Но самое интересное и непонятное было в обед, ― рассказывал Евгений. ― Плеханов, Болдин, Варенников, Бакланов и Шенин вылетели к Горбачёву в Крым для переговоров.
― Чего они хотят? ― нахмурился Виктор.
― Они хотят действовать от имени президента и заручиться его поддержкой на введение чрезвычайного положения, ― объяснил Фролов. ― Где-то в пять вечера встреча состоялась. И вот здесь начинается самое загадочное. Как я выяснил, в этом новом чрезвычайном комитете решили, что нужно действовать, лететь к Горбачёву в Форос и обсудить с ним новый союзный договор. Ведь, по сути, он не имеет никакой юридической правовой основы.
― Почему это? ― нахмурился Виктор.
― Почему? ― удивленно переспросил Женя. ― Да потому что он развалит Союз. Потому что подписание такого договора приведёт к отмене договора о создании СССР.
Виктор вздохнул.
― А может, пришло время? ― спросил он у друга. ― Огромная держава трещит по швам. Может, лучше будет дать суверенитет тем, кто этого хочет?
― Да о чём ты говоришь? Ты рассуждаешь, как диссидент. Это же бросит нас в пропасть. Представляешь, что начнётся? Хаос везде: в экономике, в политике. Будет беспредел.
― Если новая власть станет сильной, то всё будет хорошо, ― высказал своё мнение Виктор.
― А если нет?
― Не знаю, ― Виктор понимал, что друг делает правильное утверждение. Ведь было неизвестно, что может случиться дальше. ― Так что у Горбачёва?
― А вот это самое важное, ― продолжил Фролов.― Мне удалось узнать подробности визита к нему. Смысл такой, что он говорил абсолютно неясно. Не было точности в его мыслях.
― Ну, как и всегда в таких важных вопросах, ― усмехнулся недобро Виктор. ― Что он сказал.
― Он не был против введения ЧС, но как будто сам не хотел принимать такое решение. Но почему? Он же глава государства. Дебаты там шли долго, но в конце Горбачёв сказал, что мол чёрт с вами, делайте, что хотите. Но доложите моё мнение.
Евгений замолчал, ожидая реакции Жени.
― Что это значит? Какое его мнение? ― нахмурился Зарубин.
― А вот чёрт его знает, какое у него мнение. Ни «нет», ни «да» он не сказал. Каковы были требования? Ввести чрезвычайное положение там, где сейчас особенно остро проявляются проблемы, а он вроде бы даёт добро, но блин сам объявить об этом не хочет. Чертовщина какая-то.
― Это верно, ― Виктор тоже не понимал действий президента. ― Ну и что в итоге теперь нас ожидает? Они действительно решат сорвать подписание договора?
― Я не знаю, ― тяжело вздохнул Фролов. ― Всё стало таким мутным. По идее сам договор незаконен. Но не ясно, что в голове у Горбачёва. Что за игру он ведёт. Эта делегация отправилась к нему с вопросом о введение ЧС. Переговоры пришли как будто ни к чему, но, по сути, он как будто дал согласие.
― Как будто? ― брови друга подпрыгнули вверх. ― Ты представляешь, к чему это может привести в итоге? Это могут назвать изменой. И будут правы. Чёрт. Это очень опасная игра. И мы тоже в ней участвуем.
― Да. Но чью сторону примем мы?
Повисла тяжёлая тишина.
― Бакланов сказал, что Горбачёв им ответственно заявил, что обязательно прилетит на подписание договора, даже если ему ногу отрежут.
― Отрежут ногу? ― удивился Зарубин. ― Что там с ним происходит вообще?
― Ну, президент-то у нас сидит там в корсете, и нога у него отнялась. Болеет, в общем. Он сам так и заявил. И выглядел он больным и каким-то осунувшимся. Он сказал, что радикулит его скрутил несколько дней назад. Я сам-то не знаю. Только передаю, что сам выяснил у этих его гостей сегодняшних.
― Дебилизм какой-то, ― ударил по столу Виктор. ― Мы оказались в какой-то западне. А что сейчас происходит в комитете?
― Где-то в восемь вечера они собрались для исправления каких-то своих документов. По сути, появилась новая политическая сила ― этот комитет по ЧС.
― Что дальше-то? Как мы должны действовать? Не могу понять логику всего этого.
― Вот и я о том, друг, ― сказал Евгений. ― Ни предаёт ли Союз Горбачёв? Не сдаёт ли страну?
― Чёрт его знает. Если так оно и есть, то сейчас начнётся такое, что потом десятками лет расхлёбывать будем, ― высказал свои мысли Виктор. ― Быть может, нам нужно брать дело в свои руки и решать нашу судьбу.
― Но достаточно ли мы знаем и умеем, чтобы брать на себя такую ответственность? ― был не уверен Фролов.
― Я думаю, достаточно.
Следующим утром Евгений Фролов и его жена Инна сидели в приёмной у врача. На душе было тяжело. Оба предчувствовали что-то нехорошее. Неясно было только, откуда исходит эта тревога. Источников было несколько: накалившаяся до предела ситуация в стране, опасения за Виктора Зарубина, который высказывал довольно-таки смелые мысли о смене строя государства. Важным было то, что он начал поддерживать противоборствующую сторону, говорил о возможности жизни в новой стране, но Фролов отчётливо видел, что новая страна рухнет в пропасть, откуда не сможет выбраться очень долго. Но и сейчас Перестройка привела к тому, что люди живут плохо. Был какой-то замкнутый круг. И неизвестность впереди. Нельзя было предугадать, какое решение самое правильное для страны. При этом правильное решение и решение, которое будет принято, могли кардинально отличаться, а История, как известно, не терпит сослагательного наклонения. Сделав определённый шаг, нельзя будет вернуться назад и что-то изменить.
Дверь открылась, и врач пригласил семейную пару к себе в кабинет. Инна и Евгений зашли и сели напротив доктора, который просматривал их документы. Вопрос стоял очень остро. Ведь Инна и Женя никак не могли завести ребёнка. И в последнее время это стало их пугать. Вот почему они решили сдать анализы и пройти различные тесты, чтобы понять, всё ли в порядке с их здоровьем.
― Что же, ― доктор через очки, которые были на самом кончике носа, рассматривал документы. ― Новости у меня к вам достаточно печальные, мои друзья.
Мужчина старался говорить, как можно дружелюбнее, понимая, что сообщает очень неприятные вести молодой супружеской паре, но сейчас для них было важно только то, что будет сказано, а не каким тоном.
― Вы не можете иметь детей, к великому сожалению, ― тяжело вздохнул доктор.
Инна вышла из кабинета вся в слезах. Евгений последовал прямо за ней и обнял, прижимая к себе.
― Мы справимся, любимая, ― сказал парень. ― Мы обязательно что-нибудь придумаем.
― Как же так. Мы ведь столько об этом мечтали, ― голос девушки срывался на плач. ― Столько мечтали.
― Мы обязательно что-нибудь придумаем, ― лишь повторял Женя, сам осознавая, какое горе настигло его семью.
Этот день принёс много новых новостей. Оказалось, что за прошедшую ночь и утро 19 августа произошли кардинальные изменения. Ещё до полуночи 18 числа Геннадий Янаев успел подписать указ о временном возложении на себя полномочий президента, аргументируя такой ход невозможностью исполнения своих прямых обязанностей действующим президентом СССР Горбачёвым по состоянию здоровья. Указ этот вступал в силу с 19 августа 1991 года, буквально через полчаса после его подписания.
А уже в час ночи 20 числа в стране официально родилась новая политическая сила, в которую входило несколько человек из верхнего эшелона власти. Новый президент Янаев подписал документы о создании Государственного комитета по чрезвычайному положению. Тут же последовал первый документ ― Постановление ГКЧП, в котором говорилось о введении чрезвычайного положения в отдельных местах Советского Союза. В сроках говорилось о полугоде. Теперь запрещались митинги, забастовки и демонстрации, приостанавливались политические партии, общественные организации и массовые движения, которые могли бы каким-то образом воспрепятствовать нормализации обстановки. Самым комичным, как посчитают позднее многие, был тот факт, что также поступило указание, что всем жителям огромной страны в городах будет выделено в распоряжение 15 соток земли для садово-огородных работ.
Уже в 4 часа утра Севастопольский полк КГБ страны заблокировал дачу Горбачёва в Форосе. Генерал-полковник Мальцев, который занимал должность начальника штаба ПВО СССР, отдал распоряжение перекрыть взлётную полосу, чтобы не допустить попыток поднятия в воздух самолёта Горбачёва Ту-134 и вертолёта Ми-8. Это было сделано с помощью двух тягачей.
А ранним утром, когда европейская часть страны только просыпалась, средства массовой информации стали сообщать о тяжёлом состоянии здоровья президента, о том, что тот уже не в состоянии выполнять свои функции. В соответствии с этим вся власть перешла этой ночью к вице-президенту Геннадию Янаеву согласно конституции страны. И здесь же люди услышали о создании ГКЧП с целью управления страной и эффективного осуществления чрезвычайного положения. Министр обороны Язов в то же раннее утро собрал командующих войсками на совещание и проинструктировал высших офицеров об обеспечении порядка. Правда, формулировка была довольно размытой. Министр сказал, что действовать следует по обстановке, а об остальном можно будет узнавать из радио и газет.
Следом в Москву потянулись войска: Таманская мотострелковая дивизия, Кантемировская танковая дивизия и 106-я воздушно-десантная дивизия. Премьер-министр Павлов, правда, позднее заявит, что Комитет не принимал такого решения, а кто именно отдал такой приказ, необходимо ещё выяснить. Но всё это будет позже.
Геннадий Торопков вместе со спецотрядом «Альфа» получили приказ выдвинуться к даче Бориса Ельцина в Архангельском. Все понимали, что отсюда будет исходить угроза осуществления деятельности ГКЧП. Однако точных приказов не было. Торопков связался с командиром, понимая, что каждая секунда промедления, может стоить очень дорого, ставя всё дело в очень опасные рамки.
― Товарищ полковник, ― еле сдерживая эмоции, произнёс Торопков. ― Каковы наши дальнейшие действия? Мы в Архангельском у дачи Ельцина.
― Пока ничего не было сказано, Гена, ― ответил генерал. ― Будьте на связи. Пока ждём.
― Чёрт, ― выругался парень. ― Товарищ генерал, но вы же отдаёте себе отчёт, что пути назад нет. И если мы сейчас не блокируем его здесь, то всё это будет зря, когда тот окажется в Москве.
― Я знаю, Гена, знаю, но Язов и Янаев молчат. Так что наберись там терпения и ребятам скажи, чтобы остыли. Ждём пока.
И связь прервалась. Торопков зло ударил трубкой по стене и, заскрежетав зубами, прислонился к стене.
― Твою мать. Просрём мы так страну. Просрём, ― выругался он. ― Где же Витька и Женька? Что они делают сейчас?
Дачу блокировать не стали. В итоге никаких действий не последовало. Язов потом заявит, что никаких действий против Ельцина не планировалось. А Борис Николаевич тем временем сумел мобилизовать всех своих сторонников в верхах власти. Среди них были Хасбулатов, Бурбулис, Собчак, Ярошенко, Шахрай, Полторанин. Ельцин подписал указ о незаконности действий ГКЧП. «Эхо Москвы» стало передавать сообщение об этом.
А на рассвете в Москву двинулись войска. В город вошли 4000 военнослужащих, 362 танка, 427 бронетранспортёров и боевых машин пехоты.
В восемь часов утра десантные войска взяли под охрану телецентр в Останкино. Было архиважно, кто будет удерживать СМИ, потому что все знали, как преподнесёшь информацию для страны и мира, так её и воспримут. Ближайшее время это и показало. Телепередатчики ТВ были отключены, а все каналы специалисты перекоммутировали на первую программу. Начались заявления Лукьянова, озвучивались документы ГКЧП, а в перерывах звучала классическая музыка. Ну а показ Лебединого озера между выпусками новостей вообще стало одним из самых ярких символов того времени.
Ельцин прибыл в Белый дом уже в 9 часов утра. Экстренно началась организация сопротивления действиям Комитета. Это сопротивление вылилось в митинги у Белого дома на Краснопресненской набережной, а в Ленинграде у Мариинского дворца на Исаакиевской площади. Затем началось передвижение отдельных военных колонн, в которых были БТРы, танки и армейские грузовые автомобили. Всё это было на редкость хорошо сработано, потому что уже в 10 утра войска сумели занять отведённые им позиции во всех самых важных точках столицы СССР. Генерал-майор Лебедь руководил бронетехникой у Белого дома. Здесь были танки Таманской дивизии, бронетехника 137-го парашютно-десантного полка 106-й воздушно-десантной дивизии.
Зарубин ещё засветло ушёл из дома, оглядев своих спящих девочек. Жена Катя спала, даже не подозревая, какая борьба идёт внутри её мужа. Виктор понимал, что сейчас страна стоит на пороге нового перерождения. То, что было до этого, 70 лет истории Советов сейчас обязательно свернут в сторону, но в какую именно, было ещё неизвестно. Он понимал, что все его близкие не хотят распада СССР, но Виктор видел, как загнила система, как люди задыхаются от этой Перестройки. Пустые прилавки, огромные очереди. Всё это поджигало ненависть людей к существующей власти. Да. Конечно, Виктор слышал, что где-то на секретных объектах, в огромных ангарах были свалены десятки тонн продуктов от мяса и колбасы до молочки и хлеба. Что всё это гнило, а в магазины не доставлялось с целью показать, какая плохая стала Советская власть, что не может обеспечить продуктами питания население. Но Зарубин не верил в такие провокационные меры. Или не хотел верить. Он вспоминал свою мать, которая умерла, так и не дождавшись Скорой. Он сам устал жить в такой стране, где для ребёнка сложно было достать пропитание. Он позволил ненависти застилать себе глаза, он, кажется, преступил ту черту, ту точку невозврата в своём разуме, когда перестал сомневаться, что нужно принять сторону защитников Белого дома, сторону Президента РСФСР, сторону Ельцина. Он хотел жить по-новому, как Запад, где есть всё и в изобилии. Так хотели жить многие. Виктор решил, что он точно будет.
Майор КГБ Зарубин ехал в другую сторону от своего места работы, где его сейчас ждал друг Женя Фролов, который не мог понять, куда пропал Виктор. Зарубин гнал автомобиль, а сам представлял, как оправдывается перед ним, перед женой, убеждает их, что делает правильный выбор, поддерживая Ельцина. С ним страна заживёт по-другому, не будет «Железного занавеса», можно будет путешествовать по миру, растить детей, показывая им не только советские мультфильмы.
Виктор оказался в здании Верховного Совета РСФСР, где встретился с людьми, которые готовили обращение для граждан от имени Ельцина.
― Я майор КГБ, ― холодно заявил Зарубин, предъявив своё служебное удостоверение. ― Передайте мне Ваши записи. Я сам лично прослежу, чтобы они попали к Борису Николаевичу.
Те переглянулись, кажется, не зная, как им отреагировать на приказ комитетчика, но слово «КГБ» имело сильное влияние, и те не стали спорить. Виктор забрал текст и занял один из пустующих кабинетов, где принялся читать уже написанное, а затем добавлять свои видения, стараясь, как можно лучше отобразить моменты на бумаге, которые будут звучать убедительно. В этом была его первая невидимая, но очень важная роль в событиях тех дней.
Около 11 часов утра на Манежной площади стали появляться люди с знамёнами и портретами Ельцина и с яркими легко узнаваемыми трехцветными флагами. Бело-сине-красные цвета ― флаг Российской Империи. Послышались призывы на защиту Белого дома и демократии. Огромная толпа из нескольких тысяч демонстрантов стала двигаться по Тверской улице к зданию Верховного Совета РСФСР. Уже в полдень последовал стихийный митинг. Толпа, которая уже насчитывала несколько тысяч человек, стала увеличиваться. Здесь же зачитали заявление руководства России. В нём говорилось о том, что произошло этой ночью, когда власть была захвачена. Слышались высказывания об антиконституционном перевороте, всеобщей бессрочной забастовке. Начинался хаос. Со стороны Большого театра началось движение. Колонна БТР получила приказ прибыть к Белому дому. Однако этому не удалось свершиться, так как тысячи митингующих взялись за руки и остановили заслоном БТРы перед площадью. Люди стали воздвигать заслоны с помощью троллейбусов и автобусов.
В начале первого у Белого дома уже собралась огромная многотысячная толпа. Ельцин вместе со своими соратниками вышли к ним. Перед Президентом РСФСР стоял танк.
― С него и зачитаю, ― подумав, сказал Ельцин. ― Где там наши записи?
― Они здесь, ― вперёд вышел Виктор, протягивая листы Борису Ельцину. ― Всё подготовлено к вашему выступлению.
Парень слегка улыбнулся, встретившись глазами с незнакомцем.
― А вы кто? ― спросил Ельцин.
― Теперь ваш соратник и помощник, ― ровно сказал Зарубин, уже, кажется, абсолютно не сомневаясь в своих действиях.
― Спасибо.
Борис Ельцин с трудом забрался на танк. Сказывалась совсем недавняя операция, отчего у того сильно болела спина. И он обратился к народу, назвав в своём выступлении с танка действия ГКЧП антиконституционным переворотом. Ельцин призвал граждан дать достойный ответ путчистам, потребовать вернуть страну к нормальному конституционному развитию. Толпа встретила речь Ельцина овациями. Зарубин стоял рядом с Ельциным и сверху смотрел на огромную толпу людей-единомышленников новой власти. Он верил в светлое будущее, был уверен в своей правоте. А затем началось строительство баррикад. Люди чуть ли не голыми руками разбирали камни и кирпичи из мостовой для отражения штурма. Ходили слухи, что тот начнётся в 16 часов.
В то же время ГКЧП издал постановление о временном ограничении печати, а к 4 часам дня потребовал освободить Белый дом. В 16 часов Янаев ввёл чрезвычайное положение, а уже через час началась пресс-конференция членов ГКЧП в пресс-центре МИД. Евгений Фролов, который безуспешно пытался найти Зарубина, присутствовал здесь. Он видел, что с каждым часом волнение внутри ГКЧП нарастает. Они уже не были так уверены в себе, а эта пресс-конференция вообще негативно сказывается на общем состоянии дел.
Начались вопросы, последовали ответы. Янаев весь трясся. Это было заметно невооружённым глазом. Фролов досадовал про себя, что так плохо стали складываться события. Власть утекала сквозь пальцы самопровозглашённого президента.
― Скажите, пожалуйста, ― начала молодая журналистка. ― Понимаете ли вы, что сегодня ночью вы совершили государственный переворот? И какое из сравнений вам кажется более корректным ― с семнадцатым или шестьдесят четвёртым годом?
Янаев начал отвечать, но как-то совсем неуверенно, как будто оправдываясь, вспоминал Горбачёва хорошим словом, рассказал, что Перестройка будет продолжена, а Горбачёв сейчас на отдыхе в Форосе и ему ничто не угрожает. Затем последовали слова, которые многие не могли понять. Как их расценивать? Янаев заявил, что тот его друг и после возвращения Горбачёва, они будут работать вместе. Но как это будет выглядеть с точки зрения легитимности было неясно.
Фролов тяжело вздохнул и, поднявшись со своего места, вышел в коридор, где столкнулся с Геной Торопковым.
― Привет, Ген, ― слегка улыбнулся Женя. ― Ты как здесь?
― Вернулся с дачи Ельцина, ― был напряжён парень. ― Ни хрена нам в общем приказа не отдали удержать этого Ельцина там у себя в Архангельском. Он рванул в Москву. Я тоже.
― Получается какой-то бред, ― сказал Фролов. ― Янаев взял власть, стал президентом, но по сути никакой организации действий нет. Да ещё и Витька пропал куда-то. Не вышел сегодня на службу с утра. Не случилось ли с ним чего.
― Случилось, Жень. Что-то не то с нашим другом произошло.
― О чём это ты? ― насторожился Евгений.
― Я был у Верховного совета. Он вышел из Белого дома вместе с Ельциным, а потом передал ему текст обращения и взобрался на этот чёртов танк вместе с ним, ― с досадой сообщил другу Геннадий.
― Невозможно. Я не верю тебе, ― с широко раскрытыми глазами обронил Фролов. ― Ты обознался. Он не мог.
Злость взяла верх над Женей, хотя в глубине души он понимал, что это правда, что друг предал их страну, предал СССР. Парень вцепился в грудки друга.
― Я тебе не верю.
Торопков будучи специально подготовленным перевёл силу против друга и приставил того к стене.
― Не верь сколько хочешь, ― сказал он. ― Но наш друг, блядь Витя, был сегодня там с Ельциным.
― Что же теперь будет?
― Не знаю, ― Гена отпустил парня и положил дружелюбно руку тому на плечо. ― Я уверен, что судьба нас обязательно столкнёт друг с другом.
И эти слова были чистой правдой.
